Вадим Чернов

27.01.2018

  465      

В День снятия блокады Ленинграда публикуем воспоминания тех, чьё детство стало подвигом

 

«8 сентября 1941 года утро было необыкновенно спокойное, солнечное. И вдруг все возрастающий гул. Мы посмотрели в окно. Это был ужас и удивление. Высоко в небе — самолеты, очень много самолетов. Я отчетливо помню, что они летели клином и что мы их даже считали. Чьи они? Наши орудия не стреляли — самолеты летели очень высоко, наши орудия их не могли достать. А вечером все небо было объято огнем. Немцы сбрасывали парашютики с зажигательными ракетами, освещающими город. С этого дня начались постоянные бомбежки и обстрелы города. Постоянные воздушные тревоги. Я видела, как горел Гостиный двор. Обычно тревога объявлялась уже после начала обстрела. Как-то я с братом была в ДЛТ, когда снаряд попал в керосиновую лавку напротив. Попал снаряд и в здание на углу Невского проспекта и канала Грибоедова. Теперь там станция метро «Невский проспект». Выбило всю переднюю стену. А через несколько дней выбитая стена была забита фанерой и раскрашена в фон здания, нарисованы были окна» – Ткаченко Нина Карловна

 

«Вспоминаю звуки города в дни блокады, которые так поразили меня, когда я впервые днем дежурил на крыше дома. В обычный шум города врезался сигнал сирены «Воздушная тревога», его дублировали гудки фабрик, заводов, пароходов, паровозов. Весь город замирал: население укрывалось в щелях и бомбоубежищах, а транспорт останавливался, и становилось тихо-тихо, только звуки приближающихся самолетов и нарастающая канонада зенитных орудий, булькающие трели зенитных автоматов, сопровождаемые завыванием пикирующих бомбардировщиков, грохот разрывов бомб и снарядов были общим звуковым фоном города. Этого забыть нельзя. В воздух ночью поднимались аэростаты. Красивое это было зрелище: высоко в небе плывут сотни аэростатов, под порывами ветра они плавно поворачивают в одном направлении свое огромное серебристое тело, как стая мирных неведомых рыб» – Григорьев Владислав Григорьевич

 

«Мама рассказывала, что уже не могла видеть полеты фашистских самолетов, которые методично бомбили Ленинград и его окрестности. Сколько лежало убитых людей! Около погибших матерей ползали дети. Насмотревшись всех этих ужасов, мама решила утопиться вместе со мной. Привязала меня к себе и вошла в воду. Это было в конце сентября 1941-го, вода была уже очень холодная, я стала сильно кричать, маме стало жаль меня, и она вышла из воды. Решила: будь, что будет. Пошла в бомбоубежище, где было много народа. Наши соседи нашли сухую одежду для мамы. Меня тоже завернули во все сухое, иначе мы могли заболеть, а болеть было нельзя. Уже не было лекарств, да и с продуктами было очень плохо. Впереди нас ждали еще более страшные времена» – Мартыненко Татьяна Григорьевна

 

«Все запасы иссякли, и снабжение шло теперь только через Ладогу. Карточные нормы питания все уменьшались и скоро дошли до 120 граммов хлеба в день. На заборах стали появляться бумажки с объявлениями «куплю кошку», «куплю собаку». Однако животных в городе почти не осталось: всех, что были, успели съесть. Иногда мне везло. Если по пути попадалась кошка, я гонялась за ней, ловила, приносила домой и прятала до вечера. Вечером, когда все засыпали, я заворачивала кошку в мешок и усыпляла ее эфиром. Потом снимала шкуру, разделывала и на следующий день кормила маму, Шуру и Иринку «кроликом». Мясо, как я его ни обрабатывала, всегда пахло эфиром, — но убить животное, не усыпив, я просто не могла. Но даже и этот, весьма противный запах не мешал, и Ирка ела суп с удовольствием. Мама первое время отказывалась, но потом голод заставил — и ела тоже. Как-то во время еды Ира отставила тарелку и, задумчиво подперев головку рукой, спросила: «Так всегда бывает: пока живая — это киска, а когда едят — кроликом называют?». Уж не помню, что я выдумала в ответ, но разговор этот остался в памяти до сих пор. Но не помогли и «кролики». Все равно весной и мама, и Володя умерли от голода» – Безладнова Татьяна Борисовна

 

«В блокадном Ленинграде воды в кранах не было. У кого были силы — те ходили с саночками и ведрами к проруби на Неве. Однажды я попыталась добраться туда сама. Хорошо, что около проруби были люди. Я поскользнулась и чуть не съехала в саму прорубь. Какие-то два человека подхватили меня, отлили треть своей воды в мое ведро и не велели одной приходить без попутчиков. Потом мы приходили за водой уже только вдвоем с мамой, но доносили не больше половины (было скользко, расплескивали, сами пошатывались). Тогда мы решили перейти на снег. Когда он выпадал, мы брали чистый и его топили. Много нам было не надо. Готовить было нечего. Только на кипяток с хлебом» Божичко Марина Антоновна

 

«Из всей нашей густонаселенной коммуналки в блокаду нас осталось трое — я, мама и соседка, образованнейшая, интеллигентнейшая Варвара Ивановна. Когда наступили самые тяжелые времена, у нее от голода помутился рассудок. Каждый вечер она караулила мою маму с работы на общей кухне. «Зиночка, — спрашивала она ее, — наверное, мясо у ребеночка вкусное, а косточки сладенькие?». Мама, уходя на работу, запирала дверь на все замки. Говорила: «Люся! Не смей открывать Варваре Ивановне! Что бы она тебе ни обещала!». После маминого ухода за дверью раздавался тихий, вкрадчивый голос соседки: «Люсенька, открой мне, пожалуйста!». Даже если бы я поддалась на уговоры и решила открыть, сделать это все равно не смогла бы. У меня просто не было сил встать с кровати» – Горячева Людмила Алексеевна

 

«Самая, на мой взгляд, важная папина работа заключалась в решении проблемы извлечения питательных веществ из сои. По счастливой случайности, большой сухогруз, груженый соей, застрял в Ленинградском порту. Папа вместе с сотрудницами разработали технологию получения соевого молока. Из килограмма соевых бобов получали 7 литров соевого молока и 1,5 кг шрота, из которого приготовляли сырники и котлеты. Шроты! Кто не помнит этого блаженного слова! Оно звучало, как музыка. А сколько детишек, которые были уже истощены до последней крайности, получали в больницах соевое молоко. Папа не мог себе позволить взять хоть каплю этого молока для своих детей. И мама никогда не просила его об этом. Зато мы получали шроты по карточкам. После войны эта работа была представлена на соискание Сталинской премии, но папе ее не дали. Может быть, потому, что он был беспартийный» – Мясникова Любовь Петровна

 

«Во время войны отец привез с «большой земли» арбуз. Вернее — половину. Мы с сестрой никогда арбузов не видели. Может быть, если бы этот арбуз был целым, он бы не произвел такого впечатления. Огромный, красный, с большими черными семечками. Я не помню, как мы его ели. Помню, как стояли с сестрой и смотрели. С тех пор прошло более шестидесяти лет. Но всегда, когда я вижу арбуз, разрезанный или целый, в памяти всплывает кадр: арбуз, сестра, я и тишина» – Норенко Владимир Васильевич

 

«На детской молочной кухне, расположенной на улице Джамбула, для моих младших сестренки и братишки еще продолжали выдавать еду. Три раза в неделю я должна была успеть добежать до молочной кухни, простоять в очереди, получить детское питание и как можно быстрее бежать обратно, чтобы успеть вернуться домой между обстрелами. Однажды, пробежав совсем небольшое расстояние, я услышала громкий мужской голос: «Девочка, немедленно вернись назад! Сейчас начнется обстрел!». Услышав эти слова, я, наоборот, побежала еще быстрее в сторону своего дома! И вдруг я почувствовала, что кто-то очень сильный и большой подхватил меня под мышку, перебежал со мной на противоположную сторону улицы, и быстро втолкнул в толпу людей, собравшихся в подворотне дома, чтобы спрятаться от уже свистящих в воздухе снарядов. А через мгновение после того, как военный опустил меня на землю, раздался мощный взрыв на противоположной стороне улицы Джамбула. Когда закончился обстрел и я вышла из подворотни дома, куда меня перенес с быстротой молнии неизвестный мне человек, я увидела, что снаряд разорвался точно на том месте, откуда меня унес мой спаситель! Если бы не он, то моя жизнь закончилась бы уже в девять лет. В этот момент я как следует не осознавала, что произошло настоящее чудо! Я ведь больше всего волновалась за сохранность еды» – Сергеева Галина Ивановна

 

«Мой брат Дима прожил совсем немного, всего четыре месяца. Он умер в августе, так и не знаем от чего. Может, от болезни, а может, и от того, что у мамы пропало молоко. Для Димы сделали маленький гробик, красиво нарядили и отнесли на кладбище. Я просила у мамы сделать мне такой же гробик, как у Димы, — осознания смерти у меня тогда не было» – Чебурак Ирина Леонидовна

 

Блог редакции

ЗДЕСЬ МЫ ПИШЕМ О ТОМ, ЧЕМ ЖИВЁМ И НАД ЧЕМ СЕЙЧАС РАБОТАЕМ